CTR сострадания
Мир становился лучше не сразу. Сначала лучше становились метрики.
Вадим работал в НКО, хотя с каждым годом это всё меньше походило на работу с людьми.
Скорее, он управлял потоком.
Так в их офисе теперь называли почти всё: письма донорам, сборы, истории подопечных, рассылки, кнопку «помочь» и тот короткий миг, когда человек ещё мог пройти мимо, но почему-то кликал.
Поток шёл через Платформу.
Платформа была не то чтобы злая. Платформа была, как асфальтоукладчик: сама по себе асфальтоукладчик никого не давит, но если ты оказался под катком — извини, это твои отношения с дорожной логистикой.
— Видишь ли, — объяснял Вадим стажёру, который пришёл во вторник и ещё не знал, что уйдёт в пятницу, — в старой парадигме благотворитель подавал нищему. Нищий был субъектом. Благотворитель был субъектом. Между ними стояло сострадание — тоже, в каком-то смысле, субъект. Три субъекта, понимаешь?
Стажёр кивал.
— Теперь посмотри сюда.
Вадим показал на экран. На экране была воронка. Сверху в воронку падали «пользователи» — так Платформа называла людей, которые раньше назывались «жертвователями». Внизу из воронки выкатывались «конверсии» — так Платформа называла деньги, которые раньше назывались «пожертвованиями». Между верхом и низом стоял алгоритм. Алгоритм был тоже субъектом, но об этом не принято было говорить вслух.
— А где сострадание? — спросил стажёр.
— Сострадание, — сказал Вадим, — ушло в CTR.
CTR расшифровывался как Click-Through Rate — то есть «доля тех, кто кликнул». По-человечески это означало: из ста человек, увидевших грустного кота, кликнули сорок два. Из сорока двух кликнувших донатили семь. Кот, таким образом, имел CTR 0,42 и конверсию 0,07. Это были хорошие числа. Кот, по метрикам, был успешным котом.
— А теперь вопрос, — сказал Вадим. — Кто в этой схеме делает добро?
Стажёр задумался.
— Ну… все?
— Все, — подтвердил Вадим. — И в этом проблема. Когда добро делают все, ни у кого нет морального капитала. Моральный капитал концентрируется там, где есть граница. А Платформа границу съела. Платформа сделала добро бесшовным.
Он произнёс это слово с тем же выражением, с каким тибетский монах произносит «шуньята» — пустотность.
— Бесшовное добро, — повторил он. — Добро без швов. Без стыков. Без неловких моментов, когда ты смотришь нищему в глаза. Алгоритм убрал взгляд. Алгоритм убрал неловкость. А неловкость, если ты понимаешь, была единственным доказательством, что оно вообще живое.
Вадим помолчал.
— Мы автоматизировали сострадание, — сказал он наконец. — И теперь никто не знает, кому оно принадлежит. Платформе? Донору? Коту? Семипроцентной комиссии?
Он открыл дашборд. Дашборд светился зелёным. Зелёный означал «хорошо». Дашборд всегда светился зелёным. Однажды Вадим видел, как дашборд покраснел — это было, когда сервер упал. То есть единственное, что могло расстроить Платформу — это если Платформа перестанет работать.
— Иди, — сказал Вадим стажёру. — Иди работай. Кликай. Конвертируй. Ты тоже субъект. Пока.
Стажёр ушёл. Вадим остался. На экране бежали цифры. Мир становился лучше — не сразу, а метриками. Потом, может быть, и по-настоящему. Но сначала — метриками.
Дашборд светился зелёным. Кот, по данным аналитики, спасал мир.
А Вадим думал: если сострадание можно оцифровать, значит, его можно и обнулить. Интересно, кто держит кнопку reset.